[georg1956]

Ещё один набросок, которому уже больше 2-х лет

БЛОНДИН.

Статный, красивый, он рос вместе с моим сыном. Они всегда контрастировали: сын мой - тёмный шатен, можно сказать брюнет. А этот – яркий блондин, расхристанный, бесшабашный, как говорят «безбашенный». У подростков всегда жив дух соперничества, и Блондин чаще был быстрее, сильнее, да и взрослел он раньше. Сын завидовал его свободному нраву, бешеному темпераменту, отсутствию всяческих условностей в поведении, и иногда старался подражать, но куда там!
Этот был совершенно необычен – абсолютный блондин с тёмно - карими, умными, немного наглыми, пронизывающими глазами. Если посмотреть в эти глаза, что не всегда удавалось, то в них можно было прочитать: «Я всё равно умнее, хитрее, и сильнее. Смирись». Уже тогда люди, которые его и не знали, побаивались, обходили стороной.
А он рос вместе с сыном, и, будучи крупнее, намного сильнее, вполне естественно брал шефство над более слабым и беззащитным. Так шли дни и месяцы. Иногда они сильно ругались, но до драки не доходило – исход был ясен заранее. Сын был обидчив и памятен, а Блондин свиреп, но отходчив, и быстро забывал ссору. Друзья одним словом.
Блондин мог бы стать гениальным правонарушителем, кинозвездой, талантливым руководителем… мог стать, если бы был человеком, а не огромной собакой – кипельно белым, до кончиков лап и хвоста, длинношёрстным кобелём южно-русской овчарки.
И только чёрный, влажный нос размером с кофейную чашку, и длиннющий красный язык разбавляли эту белую палитру. Когда он улыбался, обнажая дюймовые клыки, я вполне мог засунуть ему в пасть оба своих кулака, правду сказать, кулаки у меня небольшие. Вот только улыбку его могли наблюдать очень немного людей – только близкие ему со щенячества. Звали его Риф, точнее сказать Риф-Панк, по отцу Панкрату, самому сильному и крупному в этой породе кобелю Санкт Петербурга.
Как такая полудикая зверюга могла оказаться в обычной семье? Крайне просто. Жена прочитала книгу о собаках, и сказала: «Хочу вот такую, беленькую, лохматенькую». И лишь потом, когда уже трёхмесячный щенок размером со взрослого «стаффорда» стал членом семьи, решил проявлять характер, и грызть всё, до чего дотянется, я купил умную книгу, где чёрным по-русски было написано: «Одна из самых серьёзных российских аборигенных пород, чрезвычайно сильная, злобная, недоверчивая, трудно дрессируемая собака, опасная для домашнего разведения…» С трёх месяцев я стал водить Рифа на ОКД – общий курс дрессировки. В семь месяцев курс был закончен, но домашнее воспитание продолжалось ещё очень долго, а кто кого воспитывал – видимо, друг друга, ибо собака эта может быть либо другом, либо врагом. Щенок подрастал, становился личностью. Собачьи болезни не обошли его стороной, эпидемии энтерита, гепатита норовили отнять у нас пса, но крепкий организм, хорошие гены пастушьей собаки, и привлечённые светила ветеринарии спасли нашего любимца в то время, как много собак ушло.
К двум годам Риф представлял собой центнер абсолютной преданности и любви к своим, и бескомпромиссной ярости и злобы к чужим. Вот краткая картинка этого замечательного пса, который считался по праву владыкой всей округи, где ему доводилось гулять. Тех собратьев по собачьему виду, что свободно проходили у него под брюхом, включая мелких фокстерьеров, спаниелей, Риф за собак не считал. Если «такое» появлялось в радиусе досягаемости, раздавалось тихое, утробное ворчание, и оппонент быстро удалялся на дозволенное расстояние. Он никогда не ругался на проезжающие машины, и не обращал внимание на собак, бежавших вслед за машинами, будто знал, что собаки эти – несчастные души уволенных гаишников. Своры бездомных собак, промышляющие у нас в районе, обходили его стороной, признавая первенство. На улице не орал ни на кого, но, если крупное чужое живое существо норовило подойти поближе, пёс напрягался, норовя в прыжке порвать парашютную стропу на специальном шариковом карабине, или удавку «строгача» из крючьев двухмиллиметровой стали, это когда шёл гулять с женой. Пол, возраст и комплекция оппонента его не интересовали.
Дома это была добрейшая болонка. Правда, по характеру имел хитрость ребёнка, и был законченным ворюгой, «прохиндеем». Знал все правила поведения, но норовил стащить на кухне всё, что плохо лежит – от еды до кухонной утвари, ножей и полотенец. Потом выменивал всё на мясо и сыр. Знал, что грызть мебель нельзя, но до двух лет грыз из чувства самоутверждения всё, включая металлические ручки окон, и на них были вмятины. Как и все умные собаки, знал все команды, кроме «Фас», так как бросался сам, понимал любые фразы, ему не надо было кричать: «Стоять! Сидеть! Рядом! Фу!». Достаточно было: «Подожди, я дверь закрою», «Ну, куда ты попёрся?», «Драться не дам», «Давай побыстрее, а то холодно», «Тявкни, чтоб народ в подъезде знал, что мы идём». Говорить Риф любил, в основном с тёщей, которая приходила к нам часто. Разговор был жалостливый и содержательный:
- Ну, расскажи, как ты тут?
- Ууууууу!
- Что, опять родители обижали собачку?
- Ууууу! У-у-у-у!
- Так сильно обижали?
- Рррр – аф, аф!
Этой басовитый лай означал, что хорош соловья баснями кормить, пора и кухню, угощать убитую горем скотинку. И, нарочито прихрамывая на все четыре лапы, стокилограммовый аферист бежал лаять на кухню, в ожидании законной добычи.
Мы были его стаей, стадом, и до самого конца он ощущал свою ответственность за вверенных близких людей. Умирал наш пёс, тому уже больше десяти лет, на тринадцатом году жизни, у меня на руках, после перелома шейки бедра и двух операций под общим наркозом, ведь усыпить мы его не могли, как и не могли бы усыпить человека. После первой операции мы его подняли, поставили на ноги, но вот когда он решил прыгнуть, получился второй перелом, вторая операция, пролежни, в общем всё как у людей. В последний его день, когда мы переворачивали Рифа с бока на бок, ему было очень больно, и он инстинктивно, нет, не куснул жену за запястье, а слегка чуть прихватил, и, понимая, что это неправильно, не по-дружески, из последних сил поднял лапу и дал ей…

02-04.03.12.